<< Главная страница

Моисей Дорман. И было утро, и был вечер





Издательство "Terra Incognita"

Тель-Авив
2004
* * *



Воспоминания и размышления бывшего офицера Красной Армии времен Второй мировой войны о жизни и о войне, о фронтовых буднях и отношениях между людьми, о предназначении человека, о солдатском долге и о любви.


Искренне признателен Марии Ильиной и Давиду Школьнику, а также Марку Котлярскому и Леониду Дорфману, благодаря профессиональному и дружескому участию которых эта книга появилась на свет.

Особая благодарность жене Наде за постоянную воодушевляющую поддержку.
Автор

"ИЗВЕСТНАЯ ВАМ ЖЕНА"
В январе 1995 года собрание участников Второй мировой войны г. Реховота (город в Израиле) решило устроить к маю большую юбилейную выставку, посвященную 50-летию Победы. Собравшиеся обратились к ветеранам с просьбой передать юбилейной комиссии фронтовые фотографии, письма, наградные документы, газеты, "боевые листки" и пр. И тогда я вспомнил о своем "архиве", хранящемся в большой красной конфетной коробке.
Я вожу эту коробку за собой всю свою долгую суматошную жизнь. С места на место, из города в город. Наступило время навести в "архиве" порядок. Возможно, сохранилась моя фотография 1943 года, когда я был еще курсантом 1-го Ростовского артучилища, или фотография 12 мая 1945 года в Градце Кролевом под Прагой. Тогда у нас наконец по-настоящему закончилась война.
Архивную коробку я нашел сразу. Развязал шпагат, высыпал бумаги на стол. Среди старых писем и фотографий лежал розовый измятый конверт. Незнакомый почерк, мой фронтовой адрес: "Полевая почта 31040". Письмо из Конотопа, Черниговской области. Я вздрогнул - письмо не мне, а Гоменюку В.С., моему командиру!
Сразу отчетливо вспомнил: наш фронтовой почтальон вручил мне розовый конверт в декабре 1944 года для передачи Гоменюку, находившемуся тогда на излечении в санбате. Я машинально сунул письмо в свою полевую сумку. Разных приключений, переживаний и забот было предостаточно. В суете фронтовых будней о письме я забыл. Потом был бурлящий май 1945-го, "Победа со слезами на глазах". Началась новая жизнь, круговорот иных событий, надежд и начинаний...
Так и пролежало у меня дольше полувека не дошедшее до адресата письмо в розовом конверте.
Война долго казалась мне лишь отдельным, хотя и затянувшимся кровавым происшествием, лишь преходящим эпизодом жизни. Было и прошло, перемелется, позабудется, перестанет волновать. Увы, война не отпускает, она осталась во мне навсегда.
Удивительно, - все давно пережитое кажется теперь более значительным, и оно волнует даже сильнее, чем в дни молодости. Да, недаром говорят: "Большое видится на расстоянии". Сегодня, уже далеко за порогом старости, жизнь, вообще, воспринимается как один быстротечный удивительный сон, как странное, щемящее видение.
Я держу в руках взволновавшее меня письмо, измятый листок бумаги, исписанный черноглазой улыбчивой, наивной девчонкой Зиной, сидевшей однажды рядом и разговаривавшей со мной более полувека тому назад на передовой у села Пистынь, что за Коломыей, в Карпатах.
Вот оно, это письмо, и я читаю (содержание, стиль и орфография сохранены).

"Здравствуйте, многоуважаемый муж Василий Степанович Гоменюк!
Шлем вам свой пламенный привет и горячий поцелуй и низкий поклон от вашей жены Зины Сергеевны Гоменюк и вашей дочьки Светланы Васильевной и вашей известной вам теще Валерье Спиридоновны и нивестки Любви Осиповны и ее сына Вадима Святославовича и внука Адольфа Вадимовича и вашего дяди Лукьяна Васильевича Колбасенка и его жены Хрыстины Спиридоновны и их детей Евгенье Лукьяновной и Нины Лукъяновной и Ревмира Лукьяновича и от вашей известной вам Тети Лукерье Спиридоновны и ее дочерей Светланы Федоровны и Эльвиры Федоровны и от известного вам вашего любимого дяди Архипа Никифоровича Продольного и его жены Галины Спиридоновны и от дочки Вилены Архиповной шлем вам свой горячий поцелуй и низкий поклон и желаем вам всего наилучшего в вашей офицерской жизни и желаем вам прожить хорошо с вашими фронтовыми подругами и друзьями.
Передаем вам привет и досвидане от всех ваших родственнков. От известной вам вашей жены Зины Сергеевны и от дочьки Светланы Васильевной и вашей теще
Валерье Спиридоновны и вашей нивестки Любви Осиповны и ее сына Вадима Святославовича и внука Адольфа Вадимовича и вашего дяди любимого Лукьяна Васильевича Колбасенка и его жены Хрыстины Спиридоновны и их детей Евгенье Лукьяновной, Нины Лукьяновной и Ревмира Лукьяновича и от вашей тети Лукерье Спиридоновны и их дочерей Светланы Федоровны и Эльвиры Федоровны и от вашего дяди любимого Архипа Никифоровича Продольного и его жены Галины Спиридоновны и их дочьки Вилены Архиповны и низкий поклон от всех знакомых.
От 5 ноября 1944 года. Известная вам жена Зина Сергеевна с горячим приветом".

Это безыскусное, наивное послание из невероятной дали, из моей давно отшумевшей юности, свидетельство давно отпылавших страстей и пережитых трагедий, взбудоражило меня. Эх, Зина, Зиночка, ты, наверно, и не догадывалась, какую роковую роль невольно сыграла летом 1944 года на передовой у села Пистынь, что под Коломыей.
% % %
Наша дивизия отличилась в тяжелых февральских боях вокруг Корсунь-Шевченковского котла. Затем она вновь отличилась в марте 1944 года при
освобождении Проскурова, за что удостоилась почетного наименования
Проскуровской. Наступление продолжалось весь март и апрель, но из-за нашей крайней усталости, из-за весенней распутицы и возросшего сопротивления немцев продвигались мы все трудней и медленней. Наконец в мае через Коломыю мы вошли в предгорье Карпат.
Потери были огромны: от полков остались неполные батальоны, от батальонов - роты и даже взводы. Наш противотанковый дивизион тоже нуждался в срочном пополнении.
В марте под Проскуровом во второй батарее, где я служил командиром огневого взвода, случилось ЧП: во время боя исчез командир батареи старший лейтенант Салтыков. Через несколько часов его обнаружили в стожке полусгнившей соломы. Он выглядел очень странно: испуганно озирался по сторонам и бормотал что-то невнятное. Пришлось отправить его в сопровождении санинструктора и командира взвода управления в санбат. Вернувшись из санбата, сопровождающие рассказали, что Салтыкова отвезли в госпиталь для выяснения: действительно ли он тронулся умом или придуривается? Тогда и решат, лечить ли его как сумасшедшего или отдать под трибунал за дезертирство.
Салтыков в дивизион не возвратился, и командиром батареи назначили меня, а на освободившееся место командира взвода взяли младшего лейтенанта из армейского резерва.
В середине мая моя батарея заняла оборону северо-западнее Пистыни на гребне высоты, которую в штабе почему-то назвали "Кобыла". Так определился передний край, - пехоты впереди не было. От нас к немцам шел пологий спуск, поросший густым кустарником и высокой травой. Дальше, на западе, поднималась высокая гора с островками негустого леса. Вокруг все утопало в зелени и благоухало.
Первые дни под Пистынью прошли тихо. Не только мы, но и немцы, видимо, выдохлись. Целостного фронта здесь не было - сплошные прорехи, дыры. Проникнуть в тыл ничего не стоило: пехоты нет, вокруг леса, кустарник, местность сильно пересеченная - горы, долины, холмы и овраги. Не только разведка, целая дивизия в тыл пройдет - никто не заметит. Ночи были темные, таинственные, тревожные. Тогда особенно остро ощущалась опасность.
В конце мая нас доукомплектовали до полного штатного состава. Теперь в батарее тридцать человек и четыре пушки-сорокапятки. Между первым и четвертым орудием почти полкилометра. По ночам большая часть людей бодрствует - на постах и в секретах недалеко от пушек. Орудийные площадки подготовлены для круговой стрельбы: мы ожидаем нападения с любой стороны. Для ближнего боя готовы картечь, гранаты, два ручных пулемета РПД и, конечно, личное оружие. Перед нами, рядом - нейтральная полоса, ничейная земля.
Наступило затишье, и оказалось достаточно времени, чтобы отрыть глубокие ровики и орудийные площадки, оборудовать укрытия для сна и отдыха, обложить брустверы дерном и устроить хорошую маскировку.
Нередко шли дожди, ровики и укрытия заливало. Однако на "Кобыле" вода долго не задерживалась, стекала в долину. Весенний ветерок разгонял тучи, пригревало солнце, и мы быстро обсыхали. На обратном скате высоты, чуть пониже огневых позиций, на пепелище чернела печь с высоким дымоходом и полусгоревшая бревенчатая банька. Солдаты устроили там кухню: кипятили воду, варили суп из концентрата и местной картошки.
В тылу батареи в долине, у самого края обширного сада, приютился старый приземистый бревенчатый дом, крытый дранкой. Он сильно потемнел от времени и оброс зеленым мхом. Рядом - сарай, за ним хлев, загон для скота, колодец с журавлем.
Хозяйка дома - газдыня - Ганна была черна лицом, неопрятна и печальна. Она рассказала мне, что хозяина - газду - и сына угнали немцы, а свою дочь она отправила к тетке в Коломыю. "Здесь опасно, - солдаты ходят", - сказала она. Ей и самой страшно, но что делать? Нужно присматривать за домом, огородом, - другого выхода нет. Были у них две коровы, овцы, но солдаты забрали. Какие солдаты, она не знает. Мой ординарец, немолодой, мудрый ефрейтор Никитин, давно разменявший пятый десяток, полагает, что муж и сын бабки Ганны угнали свой скот в горы, чтобы там спасти его. До осени они перебьются в горах, а там, даст Бог, фронт пройдет, и скот уцелеет. Хитрые мужики.
Прошло недели две. Фронт заметно укрепился. Бреши постепенно заполнялись свежими войсками. К нам на батарею зачастили полковые и дивизионные разведчики. Днем они подолгу лежали под кустами или пробирались на нейтральную полосу и, затаившись, наблюдали в бинокли передний край немцев, высматривали огневые точки, заграждения, проходы. Ночью разведчики уходили в поиск, а возвращались до рассвета где-нибудь на соседнем участке, иногда с "языком", иногда с раненым товарищем, "пустые".
Как-то вечером, сидя со мной в укрытии, лейтенант из дивизионной раз-ведроты рассказал, что недалеко от нас, в полосе 115-го полка, на нейтральной территории, в густом лесу притаилось небольшое село, точнее, хутор. Там всего несколько домов.
Хозяева очень богаты: у них много коров - молока и масла девать некуда.
К "лесным куркулям" наладились ходить наши солдаты и немцы. Хозяева откупаются от этих и от тех молоком, сметаной и маслом. По утрам туда идут наши братья-славяне, а к вечеру заявляются фрицы. Солдаты привыкли, друг друга не трогают. Немцы наладились даже менять свои эрзац-сигареты на наш табачок и махру. Русские якобы кричат: "Эй, фриц, ходи сюда, Гитлер капут!", а те - в ответ: "Гей, Иван, кам-кам! Сталин капут!". Говорят, что наши даже устраивают с немцами общий перекур. Разведчики много интересного знают. Они, кстати, установили, что на нашем участке появились также власовцы и мадьяры.
Затишье на фронте постепенно расслабляет и понемногу деморализует. Так, во всяком случае, было летом 1944 года в Карпатах. Некоторые, в основном старые солдаты, стали поговаривать, что, видимо, начинается братание, а это верный признак скорого окончания войны. Ленин, дескать, сам призывал солдат к братанию. Одним словом, началось у нас некоторое брожение умов, появились слабые надежды на мир.
Однажды в самом начале июня, под утро разбудил меня дежуривший у пушки солдат-татарин Давлетшин:
- Комбат! Комбат! Война кончился! Читайте газету!
Он протянул мне какую-то газету большого, как у "Правды", формата, не то что наш армейский листок "За Родину!":
- Кто дал тебе эту газету?
- Никто не дал. Сверху упал. Самолет летал. Много газет тут упал.
На первой странице - огромные красные буквы: "ЗА МИР И СВОБОДУ!". Со сна ничего не понимаю. От неожиданности что-то дрогнуло во мне. "Неужели наконец мир?" Я быстро поднялся, протер заспанные глаза и стал внимательно читать.
Под красным лозунгом - воззвание какого-то генерала Синельникова: "Вступайте в ряды РОА - Русской Освободительной Армии!". На второй странице - фотографии власовцев в казарме, в столовой, у клумбочки с цветочками. В конце последней страницы жирным шрифтом набрано:" Прочти и передай товарищу! Эта газета является пропуском в плен и рекомендацией для зачисления в ряды РОА".
- Да ты что, Давлетшин, читать по-русски не умеешь? Это же власовская газета! Не шуми и не буди людей! Все газеты, которые упали около огневой, подбери и утром отдашь мне. Смотри, это немецкая пропаганда. Наверно, скоро сюда прибежит "Смерш", будет тебя допрашивать: "Где взял газету? Кому давал читать?" - "Никому не давал, кроме комбата", - так скажешь. Понял?"
- Ай, жалко! Думал, мир будет. Свобода, да? Не сердитесь, что будил.
Конечно, утром, ни свет ни заря - звонок из штаба: "Организовать на участке батареи прочесывание местности. Газеты и листовки - все до единой - собрать, сосчитать и составить акт. Приедет особист и со всем разберется. Собранные газеты передать ему. С личным составом батареи провести воспитательную беседу".
- "Есть! Будет сделано!"
Часа через три заявился на батарею особист. Беседовал наедине со мной и с солдатами. Никакого криминала не обнаружил. Скинул собранные нами газеты в поджидавший его внизу "виллис" и уехал.
На передовой было, в общем, спокойно. Впрочем, спокойствие на фронте всегда относительно. Происшествия местного значения случались почти ежедневно.
В одну из "спокойных" ночей немецкие разведчики добрались до третьей батареи, стоявшей правее нас на соседней высоте. Они сумели тихо, не вызвав тревоги, вырезать расчет левофланговой пушки, а командира орудия сержанта Самылина увести с собой.
Утром на огневой позиции обнаружили четыре трупа: кого - с перерезанным горлом, кого - с пробитой ножом грудью. В стороне нашли еще пилотку, подписанную Самылиным, как было принято, изнутри химическим карандашом. Немцы не только утащили Самылина и унесли личное оружие, но и укатили с собой пушку, что потрясло всех! То была тщательно продуманная и четко выполненная диверсия.
Рядом с огневой Самылина в сторону немцев тянулась почти незаметная твердая грунтовая дорога. По ней они тихо, на руках, и укатили нашу сорокапятку весом
570 кг.
С немцами, скорее всего, были и власовцы. Они, видимо, обманули наших солдат-новичков, заговорив с ними по-русски. Естественно, командира взвода - младшего лейтенанта Знаменского - отдали под трибунал. Суд продолжался полчаса. Выяснилось, что в ту ночь Знаменский спал и посты не проверял. За такую преступную халатность его разжаловали в рядовые и отправили в штрафбат.
Через несколько дней, когда почти все забыли уже и Самылина, и Знаменского, для поддержания дисциплины был объявлен важный приказ по дивизии. Всех известили, что трибунал приговорил к расстрелу старшину и солдата из соседнего 115-го полка за "братание с фашистским врагом".
Расстрел устроили показательный. Каждая часть, в том числе и наша, по
распоряжению политорганов направила на эту акцию по два представителя: сержанта и солдата. Приказом замполита дивизии было предусмотрено, что эти представители, возвратившись в свои части, проведут беседы с личным составом и расскажут, за что и как расстреляли предателей: старшину и солдата.
Провинившиеся, как установил трибунал, ходили на "нейтралку" по молоко и масло. Там они встречались с немцами, но в бой с ними не вступали, бывало даже, мирно беседовали. Такие действия, сказано в приговоре, есть предательство Родины. За это полагается высшая мера наказания - расстрел перед строем.
Старшина принял смерть молча, глядя в небо. Солдат же ползал на коленях, плакал, просил помиловать и отправить в штрафную, чтобы кровью искупить вину. Он был совсем молод, пережил оккупацию, не успел еще окончить школу. Только в феврале его мобилизовали. И вот... Он кричал, что многие ходили по молоко, а с них ничего не спрашивают, они будут жить.
Какой-то офицер подскочил к нему, пнул сапогом в лицо и поднял на ноги... После залпа солдат упал, но продолжал дергаться. Тот же офицер пристрелил его из пистолета - в затылок. К расстрелянным сразу же подошел военврач и объявил, что оба преступника - мертвы, можно закапывать.
Кто знает, сколько человеческих душ убивал и калечил каждый день и каждый час войны? А до Победы оставалось еще долгих 330 дней и ночей!
% % %
Помню яркое утро 6 июня 1944 года - мой день рождения. Мне исполнилось 20 лет. Начался день хорошо. Из штаба передали долгожданную весть: союзники открыли наконец второй фронт! Победа стала ближе. Дожить бы...
После полудня к подножию нашей "Кобылы" подкатил штабной "виллис". Кто-то из солдат громко позвал меня:
- Комбат! К нам Макуха идет и с ним какой-то начальник!
Я вылез из укрытия. Начальник штаба дивизиона, официально - старший адъютант капитан Макухин, медленно поднимался к нам. Рядом с ним - незнакомый немолодой офицер, высокий, статный, усатый, красивый. Новенькая комсоставская гимнастерка, фуражка с лаковым козырьком, начищенные до блеска хромовые сапоги, кавалерийская, особо ценимая франтами, портупея. В левой руке - аккуратный чемоданчик и шинель. Ко всему - три ордена и две медали. Вид строгий, внушительный.
Макухин на батарее - гость редкий, с зимы не появлялся. Значит, у него важное дело. Я, как положено, доложил начальнику штаба части: обстановка спокойная, потерь не имеем, боеприпасов полный комплект, огневые позиции - вот они, на гребне высоты. Он пожал мне руку:
- Привез вам командира батареи. Вот - капитан Гоменюк.
- Как, как? - не расслышал я.
- Гоменюк Василий Степанович, из госпиталя, после ранения. А это, - он обернулся к капитану, - твой командир взвода.
Капитан молча протянул мне руку. Вот оно, важное дело - новый комбат. Макухин к пушкам идти не пожелал. Он вытащил из планшетки карту, дал мне карандашик:
- Уточни положение батареи.
Я отметил на его карте наши позиции.
- Ну, вот и все, капитан. Принимай у него батарею. Познакомься с личным составом, с обстановкой. Вечером доложишь. Действуй! А я пошел, дела.
Так началось мое знакомство с капитаном Гоменюком.
- Пойдем, лейтенант, в твой блиндаж. Там поговорим, познакомимся с людьми. А потом посмотрим местность, огневые позиции.
- У меня своего отдельного блиндажа нет.
- А как? Ты же был командир батареи! Где ты находишься?
- Со вторым расчетом. А телефонисты рядом ровик себе отрыли. И все. Я не генерал, чтобы оборудовать себе отдельный блиндаж.
- Непорядок, непорядок. Подрываешь авторитет офицера и дисциплину.
- А дисциплина у нас хорошая. Нарушений и ЧП не было. Хотите со мной поговорить, давайте присядем здесь, на ящики. Ничего, - это стреляные гильзы. Удобно, светло.
- Ладно, придется навести порядок. Давай, показывай свою документацию!
- Э-э, какую документацию? Список личного состава по форме и учет
материальных ценностей по вещевому снабжению и боепитанию - все у старшины. У меня ничего нет. Всех людей я знаю на память, наличие боеприпасов тоже. Тягачи отогнали к штабу, приказ был. Там целее будут. А пушки - вот они на огневых. Все! Хотите, я продиктую вам список личного состава. Придет старшина - сверите.
Я чувствовал, что капитан чем-то не доволен, но не мог понять, чем? Он посидел минуту молча, потом вытащил из полевой сумки большой блокнот и карандаш:
- Давай списочный состав. Начнем с тебя.
- Пишите. Фамилия, имя, отчество, год рождения, национальность...
- Имя-отчество у тебя странное.
- Какое есть. Ничего странного. Нормальное, еврейское.
- Да я сам понял, что ты еврейской национальности. А что, - Моисей, Исак - святые ваши, что ли?
- Ну, вроде того. Просто древние имена. Между прочим, Исаак пишется через два "а".
- Вообще, не играет значения. Но грамматически нужно два "сэ".
- Играет, играет. В личном деле два "а". Так и пишите.
- Раз попал в армию, да офицером, то надо и называться по-русски, Михаилом, что ли.
- Имя дается один раз на всю жизнь. Не надо меня крестить. А в армию я не попадал, а пошел добровольно из Военно-механического института, артиллерийского факультета. Институт военный, дает отсрочку от призыва. Чего вы хотите?
- Ладно, не кипятись. Горячий, видишь ли. Пошли дальше. Первый расчет... Память у меня была хорошая, и я продиктовал Гоменюку списочный состав батареи.
- Товарищ капитан, зовите сюда людей, скажите, что положено, и закончим с этим.
- Сам знаю. Иди собери личный состав. А передачу закончим со старшиной. Звони в штаб и гони его срочно сюда. Понял?
- Понял, понял. Иду.
Так в первый же день знакомства мы не понравились друг другу.
Когда все свободные от дежурства собрались, Гоменюк хорошо поставленным командирским голосом объявил, что с сего дня вступает в командование батареей, а лейтенант возвращается к своему взводу. Новый комбат строго предупредил, что не потерпит никаких нарушений воинских уставов и порядка. Нарушителям никакой пощады не будет! Потом он сказал, что раньше командовал гаубичной батареей в артполку РГК ( Резерв Главного Командования) и прибыл сюда после тяжелого ранения, полученного на Курской дуге.
- Какие есть жалобы?
Все молчали. Кое-кто начал чиркать кресалом, готовясь раскурить цигарку.
- Отставить курение!
Молчание затянулось, и капитан приказал разойтись по местам. Потом мы осмотрели огневые позиции. Я рассказал об особенностях местности, выбранных ориентирах, скрытых подходах, опасных направлениях и других деталях.
- Лейтенант, теперь иди в свой взвод, а мне пришли ординарца.
Он вытащил пачку "Казбека", взял папиросу и стал стучать мундштуком по коробке. А я направился к своему взводу.
Ординарец Никитин ждал меня. Ему не нужно было ничего объяснять: он знал, что переходит к Гоменюку. Никитин был очень симпатичен мне природным тактом, умом и естественной добротой. Я постоянно ощущал на себе и ценил его заботу. Не раз он выручал меня. К нему, единственному из солдат, я обращался на "Вы" - исключение из правил фронтового этикета.
- Никитин, мне жаль, что нам приходится расставаться. Я написал о Вас своим родителям. Получил недавно письмо от матери. Она просит передать ее, ну, материнскую благодарность. Вы мне много помогали и по службе, и по дружбе. Я, само собой, хочу сказать Вам спасибо.
Я, как мог, горячо и благодарно, пожал ему руку.
- Да чего там, лейтенант. У меня сын на фронте. Гляжу на Вас, а думаю-то о нем. Вот оно и получается. Мы же рядом служим. Гора с горой не сходится. А человек всегда может. Так что, Бог даст, свидимся еще. Бывайте здоровы. Ваш сидор (вещмешок) и одеяло у Воловика.
И он отправился к своему новому начальнику.
Не успел я еще осознать происшедшей перемены, вернулся Никитин:
- Комбат приказал выделить от каждого расчета по два человека с
инструментом. Будут срочно делать ему блиндаж. Старшим назначить командира орудия из ваших.
Делать нечего - послал я Воловика с тремя солдатами. Шанцевый инструмент: лопаты, пилы, топоры и ломы - есть в каждом расчете. Работать солдаты умеют.
Тем не менее к ночи выполнить приказ комбата не успели, потому что велено было строить блиндаж особый: в полный рост, стены обшить и к тому же накрыть двойным накатом. Для этого пришлось разобрать по бревнышку недогоревшую баньку, что стояла в тылу батареи. Работы было очень много. И хотя трудилась вся батарея, сооружение укрытия для комбата закончилось лишь поздним вечером следующего дня.
Этот огромный блиндаж с отсеками для телефонистов и ординарца показался всем нелепой барской прихотью. У нас командир батареи всегда находился при одном из орудий. Гоменюк же, по-видимому, привык сидеть на своем НП (наблюдательный пункт) в персональном укрытии, вдали от огневиков. Его
высокомерие и неразумная требовательность вызвали удивление и глухую
неприязнь. Сержант Воловик, человек горячий и искренний, пожаловался мне ночью:
- Надсмотрщик какой-то, а не комбат. Вот нашелся надзиратель на нашу голову. Шкура. Не хочет жить с нами вместе, как другие комбаты. Дистанцию держит.
- Он привык так в своем гаубичном полку, - пытаюсь я смягчить Воловика.-Осмотрится, разберется, осознает, что такое прямая наводка. Может, и переменится.
- Не похоже. Сволочь он - сразу видно.
Командир второго орудия Воловик - москвич, парень образованный,
культурный. Перед самой войной окончил учительский институт, готовился
преподавать историю и географию в люберецкой школе. Не успел. Ему 26 лет, и
жениться тоже не успел, о чем теперь сожалеет. Он близок мне, и мы доверяем друг другу.
Первым расчетом командует старший сержант Батурин. Это совсем другой человек: грубый, жесткий, самолюбивый и недоброжелательный, но командир толковый, волевой, самостоятельный. Ему уже 37 лет. Работал токарем в
Челябинске, на тракторном заводе. С ним я держусь настороженно, официально, опасаюсь подвохов.
Так двадцатый день рождения запомнился мне навсегда. Июньская ночь была тепла, на небе - ни облачка. Брезент, служащий крышей нашего "блиндажа", сняли. Я лежал на спине и смотрел на звезды. Время от времени то слева, то справа раздавались пулеметные очереди. Трассирующие пули ярким пунктиром прорезали чернильную темень, накрывшую землю и притаившихся в ней людей. Немцы для собственного успокоения то и дело запускали осветительные ракеты. После них ночь казалась еще темней.
Я смотрел на звезды и думал, что молодость уходит, "распечатан" третий десяток.
И казалась тогда несбыточной мечта - дожить до тридцати. Часто возникало предчувствие, что умру я на огневой от раны в живот. Повидал я такие тяжелые смерти, и приснилось мне однажды именно так. Причем сон был столь ярким и убедительным во всех деталях, что был воспринят мною как пророческий, вещий.
% % %
В июне продолжалось затишье. Новый комбат укреплял дисциплину: запретил игру в карты, требовал уставного обращения, пресек отлучки в село за яблоками и картошкой. Он часто уходил с Никитиным в штаб, и я, как положено, оставался старшим на батарее.
В июне же у нас случилось необыкновенное происшествие: комбат привел на батарею женщину. Прямо на передовую. Он поселил ее в "хитром домике" у бабки Ганны под присмотр Никитина.
На вопросы солдат Никитин отвечал коротко, без подробностей:
- Жена к комбату приехала на побывку.
- Не дури нам голову, Никитин! - удивлялись солдаты. - Какая может быть жена здесь, на передке? Какая побывка? Скажи честно: ППЖ (полевая походная жена)
или какую местную подобрал? Может, хозяйкина дочка? Бабка Ганна могла привезти. Хороший ей зять будет. Ха-ха.
- Говорю - жена, значит, жена. Не вру.
Всем было интересно посмотреть на комбатову жену. Наших дивизионных ППЖ мы, конечно, знали. Это были "законные" ППЖ.
У командира дивизиона была наш фельдшер, старший лейтенант медслужбы Женя, между прочим, дочка полковника, начальника артиллерии дивизии. Она очень хороша собой, даже в военной форме. Однако как медик ничего не стоит: небрежна, невнимательна, на передовой во время боя не появляется. Как-то она делала нам прививку (под лопатку) то ли от тифа, то ли от столбняка. После уколов у всех образовались на спине нарывы и поднялась высокая температура. Говорили, что скисла вакцина, а кроме того, Женя колола всех одной и той же грязной иглой.
Макухинская ППЖ числится радисткой. Радиостанции же у нас нет. Поэтому она иногда дежурит у штабного телефона. Это толстая, сонная, хмурая деревенская девка, тихая и как будто чем-то напуганная. Помню ее очень светлые, почти белые волосы и круглое лицо, усыпанное веснушками. Она окончила в своей деревне всего восемь классов. В начале войны убежала в город, заявилась в военкомат и упросила военкома принять ее на воинскую службу. Получила направление в учебный полк связи, где готовили девушек-связисток. Оттуда она и попала к нам, когда в 1943 году дивизион формировался под Москвой.
А еще помню Татьяну Васильевну - ППЖ капитана Вишневского, заместителя командира дивизиона. Это была солидная женщина лет тридцати, если не больше, настоящая, опытная, дипломированная медсестра. Она часто появлялась на передовой во время боя, умело перевязывала раненых. Держалась просто, но строго. Ее все уважали и обращались только по имени-отчеству, что свидетельствовало об истинном почитании.
В конце лета, будучи уже командиром взвода управления, я оборудовал
КП (командный пункт) дивизиона на окраине Пистыни. Работали мои солдаты и несколько местных жителей, которых прислал по нашему требованию комендант села.
Днем метрах в двухстах от КП на дороге остановился штабной "виллис". К нам направился капитан Вишневский - проконтролировать работу. В машине остались водитель и Татьяна Васильевна. Капитан убедился, что КП почти готов, и передал приказ командира: к ночи перевести сюда всех разведчиков и часть связистов.
Капитан уже возвращался к своей машине, когда начался артналет. Снаряд разорвался между КП и "виллисом". Вишневский упал. К нему бросились Татьяна Васильевна, водитель, я и один из солдат. Капитан лежал в луже крови. Он был жив, но сильно покалечен.
Татьяна Васильевна наложила жгуты и быстро перевязала его. На нее было больно смотреть. Перевязывая, она шептала сквозь слезы: "Только не умирай, Витя! Только не умирай!" Она попросила меня передать Макухину, что останется с Вишневским до конца, что в любом случае сюда больше не вернется, потому что беременна; будет ухаживать за Вишневским и растить ребенка.
Позже я узнал, что из санбата раненого капитана сразу увезли в армейский госпиталь. Татьяна Васильевна уехала с ним, и следы их затерялись...
Все были уверены.что комбатова жена - всего лишь новая ППЖ.
В день, когда она объявилась у нас, Никитин прибежал ненадолго за продуктами и сразу же возвратился в "хитрый домик". Гоменюк ушел с батареи за полночь, не сказав мне ни слова. Утром он появился в расположении, прошелся по огневым, доложил в штаб, что на батарее все в полном порядке, и возвратился в "домик". Позже кто-то из солдат, ходивший к бабке Ганне по воду, узнал, что капитанову жену зовут Зинкой. Солдат через открытое окно слышал, как Зинка плакала, а капитан обзывал ее дурой.
На следующую ночь капитан опять ушел в "домик", сказав мне на прощание:
- Остаешься за меня. В случае чего срочно вызывай! Бегом! И чтоб никаких лишних разговоров! Все понял?
Ночью, как уже не раз бывало в последнее время, внезапно разгорелась перестрелка на участке первой батареи. Окопавшийся слева от нас взвод ПТР - всего три ружья - открыл бесприцельный огонь. Командир взвода Алимов, стоя в полный рост позади своих солдат, истошно кричал:
- Болшэ агня! Болшэ агня! Пуст ани баятся!
Ко мне из комбатова блиндажа прибежал телефонист:
- Комбата - к телефону!
Я скомандовал Батурину: "Быстро кого-нибудь за комбатом в домик!" - и кинулся за телефонистом.
В трубке не очень трезвый, как мне показалось, голос майора:
- Ты спишь, что ли, телефонист? Давай комбата!
- Береза - два. Слушаю, - ответил я, слегка запыхавшись.
- Что там у тебя, Гоменюк? Что за шум?
- Перед нами все спокойно. Все на местах. А слева у самой дороги - пулеметная и автоматная стрельба. Может, разведка напоролась, не знаю. У нас тихо.
- А кто это говорит? Ты, Гоменюк?
- Нет, не он. Он сейчас подойдет.
- Узнал тебя. Ты что это по старой привычке докладываешь! Давай капитана сюда!
Командир дивизиона длинно выругался и еще нервно добавил:
- Давай, мать его за ногу!.. Быстро!
Комбат задерживался. Дальше по линии пошел изощренный командирский мат, и майор бросил трубку. Через несколько минут прибежал запыхавшийся Гоменюк:
- Ну! Что тут у вас случилось?
- У нас все в порядке. Но только что звонил майор. Спрашивал обстановку, вас требовал. Я сказал, что Вы отошли, сейчас подойдете. Он с минуту подождал и бросил трубку.
- А чего ты ему еще наговорил?
- Больше ничего.
- Иди! Я тут сам разберусь.
Остаток ночи капитан провел на батарее, а утром ушел в свой домик. Затем появился Никитин и взял у старшины продукты: он теперь себе и капитану готовил сам. Воловик сидел рядом с укрытием на ящике, хлебал из котелка чай и грыз сухарь:
- Ну, как, Никитин, провел ночь, пока комбат тут по телефонам разговаривал и дисциплину укреплял? Хорошая у него жена или как?
- Бросай, Воловик, эти разговоры.
- Нет, ты скажи правду. Неужели всю ночь стоял на посту, как евнух турецкого султана? Охранял молодую жену и свечку держал?
- Тебе, сержант, все шутки да шутки. Как не надоест?
- Не серчай, Никитин, не надо. Я просто так, не удержался.Сам не знаю зачем.
Давай, помогу тебе этот ПФС (продовольственно-фуражное снабжение)
отнести да и воды у вас наберу. Капитан еще не опечатал колодец?
Возвратился Воловик не скоро. Веселый, довольный:
- Капитан спит как сурок. Молодая жена скучает. Никитин стряпает. Она совсем девчонка... Не жена ему, - внучка. Ей сказки рассказывать - будет слушать. Особенно, если на руках носить. Любопытная и разговорчивая. Спрашиваю: "Как приехала?" Отвечает: "Знакомый от Василя Степановича приезжали, передачу привезли и все рассказали, как сюда ехать". Отчаянная девка. Хочет стать боевой подругой и медсестрой при дедушке. Ночью будет помогать ему по нужде. Ха-ха!
Солдаты пристают к Воловику с расспросами, плоскими шутками и советами:
- Заметит капитан, что ты его жену в кусты водил - конец тебе. Он такой. Лихой.
- Никуда я ее, к сожалению, не водил. Там Никитин на посту. Не дремлет -охраняет, как "катюшу" на огневой. В саду на лавке посидели, поговорили немного. Вот и весь роман. Вообще, ребята, жаль мне ее. Простая она и наивная, хотя уже 18 лет. Я за полчаса выпытал про всю ее жизнь. Все байки принимает на полном счерьезе. Шуток наших не понимает.
- Эй! Да она влюбилась в тебя. Ученицы часто в учителей влюбляются. Ты ей в самый раз будешь. Колись, Воловик! Было дело?
- Если честно, то понравилась. Доверчивая и ласковая. В умелых руках, может, и станет хорошей женой. А так... Не в нашего коня корм.
- Не то говоришь. Капитан, похоже, ее в ежовых рукавицах держит. Все будет ладно.
- Она уже родила дедушке дочку. А он ей аттестат не высылает. Может, он в ЗАГСе не на том месте печать поставил? На вещевой книжке. Во - хитрец. Ха-ха.
- Какие-то знакомые наговорили ей, что на фронте каждому офицеру полагается по боевой подруге. Вот она и хочет записаться к нему в такие подруги.
- Ты, Воловик, не насмехайся. Любит она его, вот и боится, как бы чего не вышло.
- Ты, небось, уговорил ее остаться за подругу. Тогда и тебе достанется.
- Ну, и жеребцы вы, братцы! Не завидуйте, никакого греха не было. Никитин с нас глаз не спускал. Все к лучшему. Но приласкать ее очень хотелось. Очень!
Воловик помолчал немного, улыбка с его лица сошла, и он добавил:
- Все вам выложил. Раскололи вы меня, как на допросе в гестапо.
На батарее капитан появился в полдень и сразу по вызову ушел с Никитиным в штаб.
Вскоре подоспел обед. Воловик отпросился на минутку в "домик". Не прошло и получаса, как он явился на батарею с Зиной. Тут мы и увидели ее вблизи. Все, кто был свободен, пришли к нам в укрытие, чтобы посмотреть на жену комбата. Она показалась нам истинным чудом. Думаю, все тогда позавидовали капитану Гоменюку.
Воловик усадил ее на ящик из-под снарядов.
- Товарищ лейтенант, - обратился он ко мне, - я пригласил от всех нас Зинаиду Сергеевну пообедать с нами. Вместе. Вы не возражаете?
- Нет, конечно, - что я мог еще сказать?
- Видите, Зиночка, я же вам говорил, что боевые друзья Василия Степановича будут рады познакомиться с вами. А вы такая красивая и стесняетесь.
Она испуганно смотрела на нас широко раскрытыми глазами и сияла юной цветущей красотой. Невысокого роста, черненькая, краснощекая, с яркими губами и большим улыбающимся ртом, - такой сохранилась она в моей памяти.
Давно мы не видели так близко молодых женщин. Очень хотелось дотронуться до нее. Не сон ли это?
Воловик был сильно возбужден. Да и всех нас присутствие красивой взрослой девочки как-то взволновало.
Наводчик Ковалев, наш нештатный повар, принес Зине полную миску супа и кусок хлеба. Готовил он вкусно, и неудивительно, - до войны работал помощником шеф-повара в хабаровском ресторане:
- Кушайте, Зинаида Сергеевна, на здоровье. После войны приезжайте с
капитаном к нам в Хабаровск. Я поваром работал в "Амуре". Это большой ресторан. Буду жив, - опять стану там работать. Угощу тогда вас настоящим блюдом.
Подошел Воловик с фляжкой и двумя кружками. Была, оказывается, у него заначка водки. Он налил понемногу в обе кружки и протянул одну Зине:
- Давайте, Зиночка, выпьем за ваше здоровье и за нашего лихого командира, чтобы не брала его ни пуля -дура, ни штык -молодец!
- Ой, та я ж не пила водку сроду.
- Ну, не пейте. Пригубите только. Прекрасному полу пить не обязательно.
Она все же чуть-чуть отпила, скривилась. Видно было, что ей противно. Потом она ела, отставив манерно пальчик, а мы улыбались, любуясь ею, и, кажется, становились немного человечнее и чище.
Затем пошли вопросы. Главный - откуда родом, не землячка ли? Где работала? Не страшно ли здесь?
- Так я после школы работала немного в госпитале санитаркой. Там лечились Василь Степанович. В Конотопи. Как сюда ехать, люди добрые рассказали. Из Коломыи солдаты довезли. Сказала, что к мужу очень нужно, они и привезли.
- Оставайтесь, Зиночка, у нас, - говорит Воловик. - Ребята у нас хорошие, офицеры справедливые, добрые. В обиду вас никому не дадим. Будете наша боевая подруга, санинструктор и мать-командирша. Согласна?
- Нет-нет. Не буду я ваша боевая подруга! Хочу поступить к вам медсестрой, раненых спасать. Пусть только покажут, как спасать. В школе мы проходили
санитарное дело... Да. Но Василь Степанович, наверно, не разрешат мне.
- Не хочешь подругой, будешь сестрой милосердной. А капитана мы все попросим, и он разрешит тебе спасать раненых. Он нам как отец родной, а ты тогда будешь мать наша. Получится дружная семья.
- Вы шутите, наверно? Смеетесь надо мной?
- Нет, Зиночка. Мы говорим серьезно, но немножко смешными словами, чтоб не было скучно. Был у нас санинстуктор, но его ранило, потому что лез, куда не нужно. Спасал. А тебя мы побережем. Потому что ты хорошая, жалко тебя потерять. Это точно.
- Я еще сама попрошу Василя Степановича, чтоб он записал меня в штабе.
- Ой, Зиночка, там враз запишут. Как только наш главный командир тебя увидит, сразу возьмет на карандаш, поставит на учет и пристроит, как захочет. Он у нас и бог, и царь, и воинский начальник. У него самого жена - боевая подруга и лейтенант медслужбы в одном лице. Очень знающая особа. Она тебя всему научит. Дело, в общем, нехитрое, женское. Будешь спасать, кого положено.
Воловик был в ударе, никогда его таким не видел. Зина не сводила с него глаз и слушала с большим удовольствием. Стало почему-то жаль ее, и я решил прекратить эти игривые разговоры.
- Кончаем, товарищи. Нам было приятно познакомиться с Зиной. Проводите ее до дома. Они с капитаном сами решат, как поступить.
Воловик подставил Зине локоть:
- Пойдемте, Зиночка, домой. Вам надо отдохнуть от этого шума. Может быть, вам с нами скучно или неинересно? Но мы хотели, как лучше.
- Ой, с вами не скучно. Но надо идти, а то Василь Степанович заругаются. К локтю Воловика она не прикоснулась, и они ушли: высокий стройный мужчина и маленькая пухленькая женщина-девочка. Старший сержант Батурин был раздражен:
- Какого черта Воловик здесь комедию ломал? Фраер. Кавалер нашелся.
Некоторые возражали:
- Ничего плохого Воловик не сделал. Он по-доброму пошутил. Ну, немного поухаживал. Так ведь мужчине положено. Да и чего ей одной весь день в избе сидеть? А посмотреть капитанову жену все хотели. Ну, познакомились - и все
по-людски.
Возвратился Воловик серьезный и задумчивый. К нему кинулись солдаты с вопросами:
- Ну, хоть поцеловал?
- Отстаньте, жеребцы! Вы же видели - ребенок она. Наивная. Пропадет с нашим говнюком. Ей еще в куклы играть. Не все она, конечно, говорит. Жаль.
Батурин зло посмотрел на Воловика и процедил сквозь зубы:
- По-дурному балуешься, Воловик. Зря играешь! Прознает капитан про эти твои шуры-муры, капец тебе! Понял? Попомни.
Капитан появился на батарее лишь к вечеру. Хмурый, ни с кем ни слова. Ушел в свой дом за полночь. Ближе к утру меня разбудили:
- К телефону!
- Слушай, пока ищут Гоменюка, что там у вас? - командир дивизиона говорил мирно, ровно.
- Спокойно. Все на местах.
- На местах, говоришь. А капитан ваш где?
- Вообще, я сейчас спал. Только вылез. А часа два тому назад мы с ним разговаривали. Отошел куда-то, сейчас подойдет...
- Не крути. Ладно, иди. Буду с ним разговаривать.
Я ушел к своему взводу. Сел рядом с часовым у пушки, закурил. Через несколько минут увидел, как прибежал Гоменюк...
Наутро вся батарея уже знала - через телефонистов, конечно, - что Федя раскрыл комбата и драил его за то, что тот прячет на батарее неизвестных людей. Приказано срочно доставить женщину в штаб!
Пошли разговоры, что наш Федя промаху не даст, а обязательно "оприходует" капитанову Зину, придумает способ. Ему не впервой...
Гоменюк с Никитиным с утра отправились в штаб. Видимо, капитан хотел уладить дело без Зины. Ко мне подошел Воловик и стал отпрашиваться в "домик". Ему нужно водой запастись, а главное, поговорить по срочному делу с Зиной. Я не разрешил:
- Не ходи туда, не смущай Зину, не дури ей голову. Добром это не кончится. Капитану не понравится. Да и какому мужу может понравиться?
- Капитан - сволочь, само собой. Я ничего плохого не делаю. Хочу посоветовать ей насчет аттестата: у нее же ребенок... Должен же я попрощаться!
Хоть адрес узнать. Может быть, через час ее заберут отсюда! Хоть проститься по-человечески можно?
Воловик произнес это с несвойственной ему печалью в голосе, надеясь, пидимо, на мое участие. И я сдался.
- Иди. Я понимаю. Только не задерживайся. Поскорее.
- Понятно. Обернусь быстро. Скажу честно, между нами: в другое время увел бы ее. Вот такая мне нужна. Говнюку она ни к чему. Все. Я побежал.
Он схватил ведро и, размахивая им, вприпрыжку побежал вниз, к дому.
Воловик застрял там надолго. Я собрался уже послать за ним. И тут, как назло, к "домику" подкатил "виллис". Из него вылезли капитан и Никитин. Быстрым шагом они направились в дом. Через минуту оттуда вылетел Воловик с пилоткой в руке. Он постоял, как бы прислушиваясь к чему-то, повернулся и пошел в гору, на батарею. Потом остановился и побежал обратно, к колодцу - забыл ведро.
Я почувствовал себя втянутым в нехорошую историю и встретил Воловика с возмущением и раздражением:
- Тебе нельзя верить. Почему сразу, как обещал, не вернулся? Дурак ты, ко всему. Теперь остерегайся! Намотает капитан на ус, не забудет и возьмет тебя на прицел. Учти.
- Не смог я уйти, лейтенант. Не смог уйти! Она плакала. И всю ночь, говорит, проплакала. Просила совета. Как ребенок. Он ее очень обидел. Очень. Она была рядом, держала за руку, и я не смог оторваться. Виноват, конечно. Но не вернешь. Что будет, то будет. Семерым смертям не бывать, а одной не миновать.
Вскоре капитан вывел из дома Зину. За ними следовал Никитин с чемоданом. Они уселись в "виллис" и укатили в село...
Невеселые мысли лезли в голову. Ко мне подошел Воловик и тихо сказал:
- Теперь капитан прикончит меня. Прямо здесь. Или под трибунал подведет. Найдет за что. И на вас, лейтенант, он тоже почему-то большой зуб имеет. Не жить нам с ним. Очень он злопамятный и дурной какой-то.
Я и сам понимал это.
Ближе к вечеру по налаженной солдатской связи - через телефонистов - до нас дошла новость: в штабе готовится "сабантуй", попросту говоря - пьянка. И, что показалось странным, приглашены также капитан с Зиной. Вот те раз! А мы-то думали, что Федя капитана в суд отправит или в "Смерш"! Чудные дела. Вот что значит молодая и красивая жена! Капитан с ней, ясно, не пропадет И Федя свое получит. Такие пошли слухи.
Воловик был хмур и молчалив. О том, что произошло в "домике", о встрече с капитаном помалкивал. Я никогда не видел этого оптимиста и весельчака таким подавленным. Ему сочувствовали и даже утешали:
- Не переживай, Воловик. Да все забудется; перемелется - мука будет. Спишется на войну. Ты молодой, - другую найдешь, получше этой. А что ее забрали отсюда - правильно. Капитан сам все свои любимые уставы нарушил. Получит клизму. Все к лучшему.
Комбат с Никитиным возвратились на батарею без Зины и, к нашему удивлению, еще засветло. А как же "сабантуй"? Где осталась Зина?
Гоменюк ночевал на батарее в своем блиндаже. Утром, когда я курил у нашего укрытия, ко мне подсел Никитин. Угостив его "офицерским" табаком и убедившись, что Гоменкжа поблизости нет, я спросил:
- Куда вы вчера Зину девали? Что там произошло?
- В тыл ее отправили, домой. Майор очень сердился на комбата, что допустил нарушение порядка. Нельзя было здесь жену держать.
И Никитин рассказал, что видел сам и что узнал от знакомого штабного писаря.
Капитан, как было приказано, привез Зину в штаб. Он признал, что она ему жена и что у них есть ребенок. И еще он уверял, что приехала супруга самовольно, без согласия мужа, по глупости и по молодости лет, сказал, что провел с ней воспитательную работу и она осознала свою ошибку. А еще просил капитан не поднимать шум...
Майор негодовал и стучал по столу кулаком:
- Кто привел ее на батарею? Почему не доложил сразу? Разлагаешь людей! Мы знали, что Федя, в общем, человек добрый, хотя и вспыльчивый. Зла не держит. Так вышло и на этот раз. Командир быстро успокоился, потом почти по-отечески поговорил с Зиной, пожурил ее за легкомыслие и приказал Гоменюку срочно, первой же попутной машиной, отправить жену домой воспитывать дочку.
В штабе - вот молодцы! - дали справку, что она жена капитана. Чтобы в пути не задержали. Таким образом, Зина как сестра милосердия и фронтовая подруга не состоялась.
В штабе она успела пожаловаться, наверно, по совету Воловика, что не получает аттестат, и Макухин обещал все исправить.
Когда капитан убедился, что никакого спецрасследования и других
неприятностей не предвидится, он успокоился и повеселел. Они втроем вышли к ближайшему перекрестку на южной окраине Пистыни, дождались пустого "студебеккера" до Коломыи и усадили Зину в кабину к пожилому шоферу.
Капитан приказал довезти ее до станции и помочь достать по справке билет до Киева. Номер машины, часть и фамилию шофера капитан записал в свой 5локнот.
- А что было потом? - спросил я.
- А потом, - сказал Никитин, - мы вернулись в штаб, и капитан доложил Феде, что приказ выполнил. А тот ему: "Пожалел я тебя, а особенно, ее. В "Смерш" не передам. Но учти, если еще какое ЧП (чрезвычайное происшествие) у тебя случится, пеняй на себя!."
Капитан хотел остаться на сабантуй, но Федя выгнал его: "Тут тебе делать нечего! Ступай на батарею!" С тем и ушли. Само собой, лейтенант, никому не говорите, между нами это.
- Конечно. Повезло капитану. Правильно говорят, что наш майор справедливый и отходчивый.
% % %
С каждым днем на передовой становилось беспокойней. Разведка докладывала, что к немцам подходят подкрепления. Появилась у них горная артиллерия, минометы и, главное, пехота, альпийские части. Труднее стало работать разведке. Немцы планомерно пристреливали наши огневые точки и реперы (специальные ориентиры) в глубине обороны. Участились артналеты на различные объекты в ближнем тылу: на артиллерийские позиции, перекрестки дорог, штабы, скопления техники.
Нашу батарею немцы, видимо, не засекли, потому что за последние недели мы не сделали ни единого пушечного выстрела. Нам везло - никаких потерь.
Как-то днем, когда солнце стояло еще за спиной, дежуривший у пушки наводчик Ковалев подозвал меня:
- Смотрите! Смотрите, лейтенант, туда, где ориентир три! Там, у высокой сосны, две головы. Немцы. На нас глядят!
Я посмотрел в бинокль. Действительно, два немца. Один в фуражке - офицер. Другой - в пилотке, похоже - солдат. Офицер смотрит в бинокль прямо на нас. И солдат показывает рукой в нашу сторону. Они - прекрасная цель. Во мне взыграл охотничий азарт. Не отрываясь от бинокля, зову Воловика. Боюсь упустить немцев:
- Орудие, к бою! Маскировку не снимать! Прицел восемь! Осколочным! Свинтить! Зарядить! Не маячь!
Продолжаю наблюдать. Вот немцы вышли из-за кустов и спокойно, даже, можно сказать, нахально, идут по направлению к нам. Соблазнительная, просто учебная цель.
- Ковалев! Прицел семь!
Трава немцам по колено. Теперь они наверняка засекли нас, но хотят, видимо, рассмотреть получше, что здесь - наблюдательный пункт или огневая позиция? Нельзя дать им уйти! Все, буду стрелять!
- Маскировку снять! Огонь! Небольшой перелет. Медлить нельзя.
- Прицел постоянный! Шесть! Два снаряда! Беглый!
Оба снаряда легли рядом с немцами. Солдат поднялся и, пригнувшись, побежал назад. Офицера не видно. Значит, ранен или убит.
- Прицел семь! По убегающему! Два снаряда! Беглый! Огонь! Упал и не поднялся солдат.
- Отбой! Маскируй! В укрытие! Прибежал комбат:
- Почему открыл огонь?
- Два немца подошли близко. Обнаружили батарею. Мы уничтожили их.
- Почему меня не позвал? Самовольничаешь!
- Они могли уйти. Я очень спешил.
- Ты что! Забыл, кто хозяин на батарее? Что все решает командир батареи?! Я же на месте! Все норовишь не по уставу! Не ты хозяин! Припомню тебе еще!
Мне возразить нечего. Формально он прав. Не по уставу я действовал. Но нельзя же прятаться и молчать, когда немцы в полный рост разгуливают перед тобой. Тем более, что они уже нас засекли. А комбат, гад, отчитал, как мальчишку, перед подчиненными. Обидно и незаслуженно. Сволочь он - Воловик прав.
Капитан ушел в свой блиндаж к телефону. Своим командирам орудий - Батурину и Воловику - я приказал неотрывно наблюдать: не попытаются ли немцы вытащить своих, не "засветится" ли какая-нибудь огневая точка?
Вскоре меня вызвали к телефону. Ясно: Гоменюк нажаловался.
- Что ты самовольничаешь? - раздраженно говорит командир дивизиона.
- Немцы стояли близко и наносили на карту наши позиции. Вот я и решил, что их надо уничтожить.
- А почему не спросил командира батареи?
- Не сомневался, что разрешит. Мне казалось, что надо спешить, а то скроются в кустах. Показалось, что уйдут.
- Казалось, показалось. Когда кажется, креститься надо! А что, ушли они?
- Нет, не ушли. Уложили обоих.
- Сколько орудий вело огонь?
- Одно, конечно. Мое второе, крайнее.
- Гм, одно. Ладно. Впредь докладывай. Не забывай, кто твой командир. Это был не разнос, а нормальный разговор, и я немного приободрился. Было ясно - позицию второго орудия нужно срочно менять, и я, как положено, обратился к комбату:
- Разрешите оборудовать запасную позицию для второго орудия. Наверно, нас засекли. Переставлю левее, там есть удобное место. Ночью все и сделаем. Быстро.
Гоменюк, конечно, не возражал, и я предупредил Воловика, что ночью предстоит смена огневой (огневая позиция, площадка, с которой орудие ведет огонь)
Однако не прошло и часа, как засвистела первая мина. Она шлепнулась немного впереди нас. Мы попрыгали в ровики. Капитан был в это время на правом фланге, у четвертого орудия.
Вторая мина легла за нами, не долетев до "хитрого" домика: "вилка". Значит, - по наши души. Я выглянул из ровика. Капитан, пригнувшись, бежал к своему блиндажу. Кто-то из третьего расчета позвал его:
- Прыгайте к нам, капитан! Сюда!
Я, грешным делом, подумал: "Сейчас нажалуется в штаб, что по моей вине минометы накрыли батарею". А Воловик шипел мне на ухо: "Бежит в свой блиндаж, под свой двойной накат. Боится, сволочь, с нами в открытом ровике сидеть".
Третья мина с коротким свистом рванула совсем близко. Комья земли
посыпались на голову.
- Никитин! - раздался вдруг крик капитана. - Ко мне! Никитин!
Я выглянул. Капитан стоял на коленях, схватившись рукой за левое бедро.
Еще три мины, одна за другой, упали далеко позади. Либо нас засекли неточно, либо минометчики неопытные.
Подбежавшие Никитин и телефонист унесли Гоменюка в блиндаж. Следом и я прибежал туда. Никитин распорол ножом левую штанину до конца. Видно было, что осколок прошелся касательно по бедру и ягодице. Крови было немного.
Я сказал капитану:
- Звоню в штаб. Вызываю машину. Телефонист! Давай штаб. Кого-нибудь. Через двадцать минут примчался наш "додж 3/4" - удобная машина - с
санинструктором и носилками. Санинструктор пощупал рану, кости ноги,
подбинтовал и велел нести лежащего на животе капитана в машину, а сам позвонил в штаб:
- Капитана везу в санбат. Карту заполню там.
- ? ? ?
- Да нет. Легко. Руки-ноги целы. Голова тоже.
- ? ? ?
- Не проникающее. Касательное. В бедро, в жопу! Забинтовал. Крови мало. Все сделал. Еду. Да, лейтенант здесь. Даю.
Макухин передал мне приказ командира дивизиона - снова принять батарею.
% % %
Прошло три недели. Мы все еще стояли в обороне под Пистынью. На фронте неизбежные ежедневные события быстро вытесняют из памяти воспоминания о прошлом. Стали и мы понемногу забывать июньские события. Но ...
В один из погожих июльских дней на батарее снова появился Гоменюк. И сразу вспомнилось то, что так хотелось забыть!
Я возвратился в свой взвод. Капитан был по-прежнему строг и требователен, держал дистанцию. Он придирался по мелочам и ко мне, и к Воловику, и к его солдатам. Все придирки облекались в строгую уставную оболочку. Мы это понимали и чувствовали. И копилась подспудно черная злоба и ненависть.
Однажды, уже в начале августа, перед рассветом меня разбудил Воловик и, наклонившись, тихо позвал:
- Лейтенант, дело есть. Пойдемте.
В долинах перед немецким передним краем и за "хитрым" домиком еще клубился легкий туман. Было зябко; плохая видимость. У левой станины на бруствере с автоматом на шее сидел наблюдатель Ковалев, а метрах в десяти от него на охапке веток и травы полулежал второй часовой - заряжающий Матвеев. Воловик посмотрел на Ковалева и прошептал:
- Давай, Коваль, повтори лейтенанту, что рассказывал мне. Как все было?
- Было так. Час, а может, и поболе, тому назад ходил тут капитан. Посты проверял. Подошел к стволу, за бруствер. Говорит: "Проверю, как маскируете". "Плохо, - говорит. - Веток мало здесь". Я ему: "Мы же щитки откидываем. Получается низко. Тут много веток не надо, а то немец заметит". А он: "Нет,
пойди-ка подальше от огневой, наломай еще и получше ствол накрой". Ну, я и пошел, наломал, принес и положил, как капитан велел. А Матвеев лежал там, подале, эа тем кустом. Когда капитан ушел, Матвеев и говорит: "Смотри-ка, комбат дерну в ствол напихал". Я поглядел, пощупал - и правда, напихал. Тогда я позвал сержанта, а он велел ничего не трогать и пошел за вами.
- Скажи, Ковалев, а наводку комбат не трогал, маховички не крутил?
- Нет, этого не было. Он стоял там, за бруствером.
Мне как-то не верилось, что Гоменюк способен на такое коварство. Ведь при первом же выстреле разнесет ствол и снаряд взорвется на огневой! Всех поубивает или покалечит. Если же Воловик останется жив, то его отдадут под трибунал за преступную халатность или же за диверсию в боевой обстановке. И мне достанется "на полную катушку".
Я обошел орудие, потыкал пальцами срез ствола: да, канал был плотно забит дерном. Это не случайное попадание земли в ствол, а подлое, заранее спланированное покушение на убийство.
Ковалев взволнован и возмущен. Он все понимает. Но больше всего его
почему-то поражают лицемерие и наглый обман:
- Обманул, как дурачка. Надо же: послал за ветками. Обштопал, как мальчика! А сам ствол законопатил. Какой хитрый!
Нам с Воловиком ясно: готовится убийство. Западня. Здесь в суд не подашь и начальству ничего не докажешь. Если сейчас поднять шум, то все обернется против нас. Гоменюк докажет, что мы с Воловиком подрываем его авторитет. Насобирает "факты". Вряд ли кто-нибудь поверит, что комбат способен на такое! Наверняка Гоменюк продумал такой вариант. Он хитрее нас, опытнее.
- Хорошую мышеловку устроил, подлюга, - говорит Воловик. - Что делать?
- Спокойно, не паникуй! Пока - никому ни слова! Никому! Слышали? Ковалев, Матвеев! Быстро прочистить ствол! Пройдись банником, Ковалев. Без шума. И сидите молчком, а то хуже будет. Уйдем отсюда, Воловик, и не показывайся. Пока что.
В укрытие мы не спустились - там спали солдаты, - а залезли в пустой ровик, сели на дно, закурили. Воловик был мрачен, и у меня настроение - хуже некуда.
- Круто дело повернулось, лейтенант, - прошептал Воловик. - Он добьет меня. За Зинку. Начнутся бои, - так подставит на прямую наводку: туда не дойдешь, оттуда не вернешься. Говорил я вам, лейтенант, что так будет. Так и получилось. Мои солдаты уже норовят сбежать от меня. Боятся.
- Если ты такой умный, надо было раньше поостеречься. Тоже мне
предсказатель судьбы! Начнутся бои, - положение будет очень переменчивое.
Неизвестно, кому от кого прятаться. Пока я твой командир. Значит, иногда смогу прикрыть тебя и твой расчет. Но и сам не плошай, думай, как от него уберечься. Будь осторожен. А пока молчи. Вроде ничего не случилось. Думаю, завтра же, нет, уже сегодня, он через меня, конечно, прикажет тебе открыть огонь. Интересно,
какую цель найдет? Скорее всего, стрельбу начнешь утром, пока солнце за спиной. Так грамотней, конечно. Последняя сволочь он. Все продумал. И из блиндажа не выходит, чтобы не засветиться. Ладно. Ствол и остальное проверь сам, но незаметно. А потом тихо иди в укрытие, к солдатам. Все.
- Понял, лейтенант. Жаловаться некому, - вы правы. Да, вы правы. Самому такие дела решать надо. Я пойду...
Утром, когда солнце еще стояло невысоко, комбат вызвал меня к первому орудию.
Он лежал за кустом рядом с орудийной площадкой Батурина.
- Бери бинокль. Смотри левее ориентира один. Там на большом дереве, на разлапистом, - НП. Наблюдай внимательно, может, заметишь.
Я долго ничего особенного не замечал. Но вот сквозь листву блеснули стекла. Потом блеск исчез и только через несколько минут появился снова. Да, капитан - профессионал, наблюдать умеет. Все продумал, чтобы угробить нас с Воловиком. Какой хладнокровный убийца! Уверен, что через несколько минут нас уже не будет в живых.
- Действительно, НП вижу. На дереве.
- Действительно, действительно. А то как же. Выдумал, что ли? Слушай задачу: НП - уничтожить! Сейчас же, пока нас труднее обнаружить. Все. Выполняй!
У меня было заготовлено проверочное предложение.
- Можно прямо отсюда, первым орудием. Цель видна очень хорошо. Батурин, ко мне!
- Отставить! Не отсюда. Вторым орудием. Оттуда тоже хорошо видно будет, но демаскировать батарею будет меньше. Понятно? Иди! Я понаблюдаю отсюда.
Да, он все до мелочей продумал. Все по уставу. Не подкопаешься. Воловик сидел на бруствере, свесив ноги в ровик.
- Все подтвердилось. Сейчас откроем огонь. У тебя чисто?
- Чисто. Я проверил. А какую цель он нашел? "Липу", небось?
- Нет, цель хорошая, удобная для наводки, неподвижная. Цель - что надо. Стрелять буду я. Контролируй Матвеева. Проверяй, не повреждены ли осколочные взрыватели. Понимаешь? На всякий случай. Все, начинаю... Орудие, к бою! Маскировку не трогать! Воловик! Ковалев! Даю целеуказание! Ориентир один. Влево десять. Дерево - зонтиком. Наверху - НП.
Наводчику не надо ловить блеск стекол. От него требуется лишь найти через прицел указанное дерево. Ковалев поймал цель и быстро навел: "Цель вижу!" Я скомандовал дальность, взрыватель, наконец: "Зарядить!", "Маскировку снять!" Когда Ковалев ответил: "Готов!", я отодвинул его и сам проверил наводку, выбрал люфт. Пушку мы недавно выверяли - должна бить точно. Вообще, наши длинноствольные сорокапятки, если за ними ухаживать, бьют очень точно и кучно, не то что, новые трехдюймовки.
- Огонь!
Стрельба была на редкость удачной: первый же снаряд разорвался в ветвях дерева. Затем - очередь: четыре снаряда. Два из них разорвались на дереве! Прямая наводка в спокойных условиях, да еще по неподвижным целям, дает прекрасные результаты.
- Отбой! Накрыть! В укрытие!
Все длилось пять минут, не более. Подошел капитан, остановился позади огневой.
- Ну, что? - как будто ничего не видел.
- Не видели? Цель поражена. Три прямых попадания. Я громко, специально, чтобы все слышали, объявил:
- Воловик! Ковалев! Матвеев! Молодцы! Отлично отстрелялись!
Капитан стоял, как замороженный. Солдаты спустились в укрытие. И тогда он сквозь зубы процедил:
- Ты, оказывается, хитрец. Я понял. Но со мной тягаться - молод еще, кишка тонка. Ничего. Доберусь до тебя, не уйдешь.
- Не понимаю, о чем вы говорите.
- Понимаешь. Только придуриваешься. А не понимаешь - потом поймешь!
На душе стало гадко, словно в грязи вываляли. И появилось ощущение безысходности и полного одиночества. Не с кем поговорить по душам, не с кем посоветоваться...
% % %
Через несколько дней ранним утром меня вызвали в штаб. Я быстро спустился в село. Зачем вызывают, догадаться не мог. Может, Гоменюк нажаловался?
Вошел в штабной дом, доложил майору, как положено, о прибытии. Дружески улыбаясь, он сказал:
- Садись. Как дела на батарее?
- Да ничего особенного. Спокойно.
- Так-так. Спокойно, говоришь. Ладно. Я знаю. Так вот, заберу я тебя из батареи. Так будет правильно. Скоро начнется наступление, а у нас нет командира взвода управления.
Предложение было неожиданным.
- Я уже привык к батарее. Знаю свои обязанности. А взводом управления командовать не приходилось. Вдруг не справлюсь...
- Ты же в институте учился. Училище, хоть и сокращенное, кончал. Почему же не справишься? Я перевожу тебя с огневого взвода на взвод управления. Считай - на повышение, а ты вроде упираешься. Чудак. Ну, все! Это приказ! Так будет лучше. Ступай на батарею, сдавай взвод. Переходишь в непосредственное подчинение к начальнику штаба. Или капитан Гоменюк тебе больше по душе? Иди! А Гоменюку приказ я сейчас передам.
Хорошо помню этот яркий летний день. Я шел по тропинкам через сады и огороды, выбирая кратчайший путь. Мне попадались спелые яблоки и вишни. Как вкусно! Какие запахи! Как красиво вокруг! Надоели ровики, огневые и наша "Кобыла".
Мелькнула мысль: может быть, командир дивизиона, забирая меня из батареи, хочет предотвратить назревающее ЧП? Значит, он что-то знает! Выходит, есть среди нас стукач! Кто же он,доносчик? Или мой перевод не имеет отношения к конфликту? Выяснить это тогда не удалось. Так я и остался в неведении.
Через час я возвратился на батарею. Доложил капитану, что перехожу в распоряжение начальника штаба и должен сдать взвод.
- Знаю, знаю. Напросился все же в штаб.
- Ага. Тем более командир приказал.
- Сдай взвод старшему сержанту Батурину. Все сдай!
Разговаривать с Гоменюком было не о чем. Я отошел к своему взводу, подозвал Батурина и Воловика, сообщил им новость. Искренне признался, что уходить из батареи не хочу, но приказ есть приказ. Батурин молчал, а Воловик покряхтел: "Я так и знал. Жаль, лейтенант".
Я направился к своим расчетам. После прощальных слов и рукопожатий вскинул на плечи вещмешок, на руку - шинель и позвал Батурина:
- Пошли, Батурин, доложим комбату.
У капитанского блиндажа стоял Никитин. Я попрощался и с ним, а он пожелал мне удачи на новом месте. Вокруг нас собралась вся батарея, и многие солдаты говорили мне теплые слова. Приятно было слышать. Из блиндажа вышел Гоменюк. Я доложил ему, что взвод сдал.
- А ты, Батурин, что скажешь?
- Считайте, что принял. Чего там принимать? Пушки - вот они, Воловик - вот стоит. Солдаты живы-здоровы. А что еще? Не знаю.
Я махнул рукой: "Тогда я пошел. Не поминайте лихом!"
- Постой, лейтенант! Я же не отпустил тебя. Сдавай личное оружие! Оно числится за батареей. Давай свой пистолет!
- Вы хотите обезоружить меня на передовой? Пистолет не сдам!
- Приказываю сдать немедленно! - закричал капитан злобно, даже истерично.
- Не сдам! - я повернулся, поправил вещмешок и направился вниз, к селу. Наступила тишина. Солдаты расступились, пропуская меня. Я шел не спеша,
кожей ощущая звериную ненависть Гоменюка и ожидая выстрела в спину. Выстрела, однако, не последовало, но раздалась резкая, требовательная команда:
- Старший сержант Батурин! Сержант Рахматуллин! Взять трех бойцов!
Разоружить этого лейтенанта! За неподчинение - арестовать! При сопротивлении - применить оружие! Бегом!
Сзади послышался тяжелый топот. Меня быстро догнали и окружили сержанты и солдаты "группы захвата".
- Товарищ лейтенант! Комбат приказал отобрать у вас оружие. Он ругается. Лучше сдайте, - сказал Рахматуллин, командир четвертого орудия.
- Оружие не сдам! Он не имеет право отбирать оружие на передовой. В штабе я сейчас же доложу. Они разберутся. Не бойтесь. Вам он ничего не сделает.
Батурин стоял позади солдат в нерешительности, а Рахматуллин спросил:
- Что нам комбату сказать?
- Да пошлите его... - вырвалось у меня грязное ругательство.
Солдаты замешкались. Медлить было нельзя, и я быстро пошел прочь.
Уже идя по селу, я подумал, что Гоменюк допустил тактическую ошибку. Если бы он лично возглавил "группу захвата", конечно, удалось бы схватить, обезоружить и арестовать меня. Поскольку я сопротивлялся бы, то у него была возможность убить или, на худой конец, ранить. Только спесь помешала капитану бежать за мной, хватать за руки, бить. Батурин и солдаты приказ командира не выполнили - нарушили устав. Позор...
Об инциденте я доложил командиру дивизиона. Он сначала не поверил, посмеялся, как над нелепой шуткой. Потом, подумав, разозлился и позвонил на батарею. Войдя в раж, майор стал крыть чрезвычайно изощренным и тяжелым матом Гоменюка, этого "дуболома" и "придурка". Заключение было следующим:
- Запомни, господин голландский, будешь продолжать в таком духе, а мне все известно, - плохо кончишь. Я тебя больше спасать не буду.
% % %
Взвод управления оказался странным подразделением. Числилось в нем -телефонистов, радистов, разведчиков, водителей и прочих - больше, чем солдат в батарее. В действительности, половина из них не имела никакого отношения к управлению и никакого понятия ни о связи, ни о разведке - ни о чем подобном. Это были "придурки": денщики, писаря, ППЖ, снабженец, почтальон, химинструктор...
Они, конечно, выполняют приказы не мои, а своих патронов и покровителей. Надо мною же десять начальников, даже замполит командует: давай связь, оборудуй КП, ищи пехоту, сопровождай на передовую, поддерживай дисциплину. Какая может быть дисциплина, когда "придурки" мне фактически не подчиняются!
В августе началось наконец наступление. Прощай, Пистынь!
Мы продвигались медленно. Под Чопом, Мукачевом, на перевалах шли тяжелые бои. Все же мы одолели Карпаты, в октябре заняли Ужгород и вошли в Чехословакию. Изнурительные фронтовые будни.
Глубокой осенью 1944 года мы наступали в Восточной Словакии. В промозглый ноябрьский день дивизион перебрасывали в район города Кошице.
Было холодно. То затихал, то усиливался мелкий колючий дождь. К ночи мы добрались до только что освобожденного словацкого села. Оно было забито войсками. В темноте мы долго искали указанный на карте район. Для штаба нашли большой дом в глубине сада. Только я вернулся в штаб из первой батареи, - протянули туда связь - получил приказ: срочно явиться к командиру дивизиона!
Майор сидел с Макухиным в штабной комнате за столом над картой. Тускло светила керосиновая лампа. Рядом телефонисты устанавливали свои аппараты. Командир, усталый, заросший, курил, согнувшись над столом, и стряхивал пепел прямо на лежащие перед ним бумаги.
- Слушай, - сказал он после длительной паузы осипшим голосом, - иди, принимай опять вторую батарею. Там Гоменюка ранило, что ли. Выясняем. А свой взвод сдай Строкачу. Действуй!
Старший сержант Строкач - "помкомвзвод" - мой помощник. Он не только хороший телефонист, но, главное, умеет ладить с людьми, особенно с начальниками.
Я удивился и, конечно, обрадовался возвращению в родную батарею, потому что там чувствовал себя на своем месте, независимым человеком, хозяином. А здесь, в штабе - был мальчиком на побегушках: каждый командовал и мало кто подчинялся.
Но почему майор сказал о Гоменюке: "Ранило, что ли"? Уже второй день, как мы вышли из боя, под обстрел не попадали. Странно это. Командир махнул рукой:
- Иди, иди! Принимай и сообщи обстановку там.
- А где вторая? Связи с ней нет еще.
- Вот и давай связь. Ищи! Тут кто-то от них был. Гоменюка привозил. Выйдя от командира, я сразу натолкнулся на Никитина и обрадовался ему, как родному. Расторопный Никитин немедленно реагирует на изменения в иерархии:
- Здравия желаю, комбат! Оказывается, он ждет меня и уже все знает.
Я передал Строкачу карты, взял двух телефонистов, крикнул Никитину: "Пошли", - и мы вышли из штаба.
Мелкий холодный дождик продолжался. За день вся одежда промокла насквозь: плащ-палатка, шинель, гимнастерка. В сапоги набралась вода - хоть выливай. Рядом со мной сутулится такой же промокший Никитин. Позади плетутся телефонисты с катушками и аппаратом.
- Что случилось на батарее, Никитин? Где Гоменюк? То, что рассказал Никитин, произошло у него на глазах.
Вечером, как только мы остановились на окраине этого села, начальник штаба уже в темноте показал комбатам район расположения. Гоменюк взял Никитина, и они вдвоем пошли присмотреть место для ночлега и подъезд к нему.
Быстро подобрали дом недалеко от штаба, на соседней улице. Вошли. Там на кухне сидели шесть пехотинцев, среди них - лейтенант и младший лейтенант. В комнате было темновато, хотя она и освещалась керосиновым фонарем. Хозяев не было видно. Пехотинцы находились уже в хорошем подпитии, а на столе стояли непустые еще бутылки. Гоменюку это сразу не понравилось, и он прямо с порога скомандовал:
- Что за пьянка? Встать! Кто такие? Какой части?
Солдаты притихли. Кто-то встал: подумали - большой начальник! Когда же они рассмотрели, что вошли всего лишь какой-то капитан с солдатом, то "забазарили":
- Не шуми, капитан. Садись с нами - гостем будешь! Мы весь день по передку ползали и даже дальше ходили. Промокли, устали. Вот только подзакусим и уйдем отсюда. По-хорошему разойдемся. Садись и солдата своего бери!
- Немедленно освободить! Это наш район. Марш на выход!
- Да уймись ты, капитан! Откуда ты свалился на нас? Мы этот дом до тебя оприходовали. Вот посидим немного и сами уйдем. У нас дорога дальняя, в логово врага. Дай ты нам спокойно посидеть.
Один из солдат налил в стакан спирту, а младший лейтенант поднес его
капитану:
- Пей, капитан!
Гоменюк оттолкнул протянутую руку, да так резко, что спирт выплеснулся в лицо младшему лейтенанту и попал, видимо, в глаза. Тот взвыл от боли.
Солдат, наливавший Гоменюку, крикнул: "Ах ты, падла офицерская!" - и, не долго думая, со всего маху разбил ту самую бутылку с остатками спирта о
капитанскую голову.
Все произошло мгновенно. К упавшему Гоменюку кинулся Никитин. Кто-то огрел его кулаком по виску и свалил на пол.
Пехотинцы, видимо, разведчики, были мастерами ближнего боя. Они действовали быстро и расчетливо. Никитин услышал:
- Мотай, братва! А то загребут.
Пехотинцы выскочили из дома и скрылись в темноте.
Никитин с трудом встал, осмотрелся. В комнате никого не было. Капитан лежал ничком в луже крови, но был в сознании. Никитин определил, что проломлен череп. Он перебинтовал голову индивидуальным пакетом, кое-как поставил капитана на ноги и довел до дороги, где ждала батарея. Отцепили пушку, и на батарейном тягаче отправили капитана в штаб. А оттуда санинструктор увез его в санбат.
Никитин же остался в штабе, резонно полагая, что связистов, а может быть, и нового комбата нужно будет проводить на батарею.
Хулиганов, ранивших капитана, не нашли, конечно. Да никто их и не искал. Никитин отделался синяком, шишкой на лбу и, как говорится, легким испугом.
Когда мы подошли к дому, пушки и тягачи были уже заведены во двор, а на посту стояли неизвестные мне солдаты
Начались привычные будничные дела. Я почувствовал себя свободно, как будто домой вернулся. Утром получил новую задачу: батарею придавали стрелковому батальону. Предстояло найти командира батальона, выбрать огневые позиции, поставить батарею на место, установить связь со своим дивизионом... Привычные хлопоты.
За последние месяцы батарея понесла большие потери. Пришли два новых командира огневых взводов, оба еще не обстрелянные младшие лейтенанты из училища. Воловик и Батурин были живы. Воловика, якобы для укрепления второго взвода, Гоменюк назначил командиром четвертого орудия вместо убитого Рахматуллина. Мне же Воловик сказал:
- Весь мой расчет Гоменюк раскидал. Меня - в четвертый, Ковалева - в третий, Матвеева - в первый, к Батурину, на перевоспитание. Отдайте мне Ковалева. Мы с ним еще из-под Москвы. И Зайкова отдайте - тоже старый друг. Больше ни о чем просить не буду.
Мне понятны чувства Воловика. Зайков - его старый водитель. Он бывший матрос, отчаянная голова. До войны отсидел год за участие в какой-то драке. У нас он известен как самый опытный и везучий шофер и защитник всех "притесняемых". У него тягач всегда в порядке, он выбирает самый безопасный пyть к огневой, он реже других садится на "диффер".
Просьбу Воловика я выполнил, что "старики", как сообщил мне Никитин, одобрили.
О летних событиях в Пистыни Воловик не вспоминал. Лишь однажды он поблагодарил меня за восстановление своего расчета. И еще высказал опасение, что по возвращении из санбата Гоменюк опять всех разгонит.
- А что, прошлое не забылось? - спросил я.
- Гм, не забылось. Он все время держит меня на прицеле. Ждет момента. Я сам должен о себе побеспокоиться. Моя жизнь - на волоске.
- Может быть, тебе перейти в другую батарею? Ты думал?
- Думал. Другие не берут. Он дурные слухи обо мне распустил. Вообще, Федя знает, что у нас происходит. Есть на батарее стукачок. Говнюк его побаивается, а то давно бы пришил меня. Я, может, лишнего наговорил. Забудьте все это. Чем сердце успокоится, только цыганка знает. Да и то вряд ли.
- Печальная история. Жаль. Ладно, я все уже забыл.
Недели через две после этих событий батарею посетил, как всегда, желанный гость - почтальон. Он раздал письма. Счастливчики отплясали положенные "барыни" и "гопаки". И тогда, напоследок, он подошел ко мне с письмом и руках:
- Товарищ лейтенант, возьмите письмо для капитана Гоменюка. Я узнал, что он скоро вернется из санбата. Чего же гонять почту туда-сюда? Передадите?
- Передам, конечно, - согласился я и сунул письмо в полевую сумку. А внутри зашевелилось недоброе желание: хоть бы не вернулся!
% % %
Последующие дни прошли в переездах и непрерывных сменах позиций. Нaш дивизион ежедневно перебрасывали с места на место. Шли бои местного значения в приграничных районах Словакии, Венгрии, Польши. Погода в ту зиму стояла мерзкая.
В один из таких хмурых дней, когда почти непрерывный дождь сменялся мокрым снегом, а мы промокли и промерзли до мозга костей, пришел приказ сняться с позиций и прибыть к железнодорожному переезду, указанному на карте, для последующей переброски на другой участок. По дороге туда было километров десять, хотя по прямой - не более четырех.
Еще не стемнело, когда батарея в полном составе отошла с занимаемых позиций на дорогу. Видимость была плохая, и огня на себя мы не навлекли. Двинулись дальше в обычном походном порядке. На развилке недалеко от переезда нас должен был встретить "маяк" - разведчик из взвода управления.
На следующих за мной двух тягачах рядом с водителями находились офицеры -командиры взводов. На последней, четвертой, машине офицера не было, его место занимал командир орудия - Воловик. Таков порядок.
Мы проехали совсем немного, километра два, когда я увидел на обочине фигуру в шинели, с чемоданчиком в руке. Офицер энергично размахивал свободной рукой, требуя остановиться. Я приказал водителю притормозить, а когда подъехал ближе, узнал офицера - Гоменюк!
- Хорошо, что встретил. Я из санбата как раз. Переходи на другую машину, - грубо приказал мне Гоменюк. - Быстро! Быстро давай!
- Пока батареей командую я. Садитесь в последнюю машину. Там нет офицера. Прибудем на место, доложу майору и сдам батарею. А пока я выполняю задачу. Разговаривать некогда! Поехали. Вперед! - крикнул я водителю.
Гоменюк соскочил с подножки и быстрым шагом направился в хвост колонны. Я оглянулся и увидел, что он садится к Воловику.
Настроение испортилось, за дорогой следил невнимательно, пропустил нужный поворот. Пришлось возвращаться. Из-за этого на место мы прибыли с опозданием. У переезда дорога проходила по неглубокой долине. Дождь продолжал накрапывать.
До передовой было уже недалеко. Противник вел редкий беспокоящий огонь. Снаряды рвались с перелетом, далеко от дороги, в чистом поле. Фрицы, наверно, пристрелялись засветло. Теперь наводка сбилась, но они с немецкой методичностью продолжали постреливать одной гаубицей, не меняя установки.
Я доложил командиру дивизиона, что привез Гоменюка.
- Как мне быть? Сдавать батарею?
- Ты почему опоздал? - спросил командир.
И, не дождавшись моего ответа, резко сказал:
- Не задавай ненужных вопросов. Когда прикажу, тогда сдашь! Не до того пока. Выполняй свои обязанности и не отставай на марше.
Он подозвал командиров батарей к своему "виллису", где сидели начальник штаба и замполит, вытащил карту и, посветив фонариком, показал маршрут и село, куда нам надлежит прибыть не позже пяти часов утра. Там мы получим боевую задачу.
Обстрел продолжался, но снаряды падали реже, чем прежде.
- Все, братцы. По машинам! Заводи! И не отставать! - он посмотрел на меня и с едва заметной улыбкой погрозил кулаком.
Моя батарея, прибывшая последней, замыкала колонну. Я сел в первую машину и повторил команду на марш. Фар не зажигали - соблюдали маскировку. Из-за дождя видимость была плохая. Порывистый ветер продувал насквозь промокшую одежду.
Вот ушла первая батарея, за ней - третья. "Поехали", - похлопал я по спине водителя, и мы двинулись по дороге, набирая скорость. Две машины шли вслед за мной, а последней не было видно. Далеко справа разорвался очередной снаряд. Мне почудился какой-то шум в конце колонны. Впрочем, это, возможно, слышались порывы ветра и стук дождевых капель по капоту.
- Сбрось газ! Медленней, - сказал я водителю. - Пусть подтянутся. Прошли томительные минуты, пока я наконец увидел четвертую машину.
Опять моя батарея отстала! Нехорошо. Я заторопил водителя:
- Гони быстрей! Отстаем!
Вскоре показался хвост третьей батареи, и я успокоился. Дорога оказалась не разбитой и пустынной. Дождь приутих. До самого места мы шли без задержек.
Была глубокая ночь, когда мы остановились в центре села. Оно казалось безлюдным, вымершим, без признаков присутствия войск.
Командир дивизиона крикнул: "Привал! Здесь располагайтесь!" - и укатил на своем "виллисе". Я соскочил с машины, бросил командиру первого взвода: "Ждите! Я сейчас!" - и пошел с Никитиным к ближайшему дому. Постучал в дверь. Нам сразу, как будто ждал, открыл старик. Позади куталась в пальто испуганная старуха с керосиновой лампой в руках. Я чувствовал непонятную тоску и усталость. Рядом стоял Никитин.
- Идите! Заводите машины и людей во двор. Я с хозяевами разберусь. Никитин вышел. Я стал закручивать цигарку и подумал, что сейчас сюда войдет Гоменюк, начнет распоряжаться, и я окажусь лишним, ненужным. Не хотелось возвращаться в опостылевший взвод управления. Не успел я на своем русско-украинско-польско-немецком диалекте объяснить хозяевам, что до утра мы будем отдыхать в их доме, как вбежал Никитин:
-Комбат! Гоменюка убило! Сейчас занесли в соседнюю хату.
- Как это? Не могло его убить.
- Да говорят, снаряд близко упал. Осколком и убило.
- Непонятно. А ну-ка, пойдемте, узнаем, что там случилось.
И тут Никитин дал мне совет, мудрость которого я оценил позже:
- Не надо вам, комбат, ходить туда. Не встревайте. Там есть начальство. Оно само решит, как надо. Не стоит с ними лишние разговоры разговаривать. Не то скажешь, и начнут тягать, собак вешать. От них надо подальше. Не ходите.
- Что вы знаете, Никитин?
- Не выдадите, комбат?
- Что вы? Слово даю!
- Так, значит... Воловик на том привале порешил его. Вышел спор у них, значит. Старое дело...Я всего не знаю. Они, понятно, помалкивают. Правильно. Вот "Смерш" приедет. Значит, пытать начнет... Не выдайте!
- Не сомневайтесь. Считайте, что ничего не знаете и никому ничего не говорили. Я не мог представить себе, как повернется дело. Все могло случиться. Через полчаса в дом зашел замполит, собрал батарею и произнес речь:
- Товарищи! Вы, наверно, знаете, какой трагический случай произошел сегодня на марше. Осколком шального снаряда убит возвратившийся из санбата ваш командир товарищ Гоменюк. Война без случайностей не обходится. Он был прекрасным офицером и верным сыном коммунистической партии. Утром перед боем мы похороним его и отомстим врагам за смерть нашего боевого товарища!
Замполит умел и очень любил выступать на людях. До войны он был
райкомовским работником и даже редактором газеты. Я понял, что это оперативное выступление и есть установка начальства. Не возможная версия, а окончательное
решение. Любые дознания в будущем, если они будут, подтвердят его.
На рассвете Гоменюка похоронили на окраине села. Замполит произнес красивую трехминутную речь о боевом пути и превратностях фронтовой жизни, о боевой дружбе и о необходимости удвоить усилия для победы над коварным врагом.
Мы дали три залпа, засыпали могилу и установили на свежем холмике фанерную табличку. На ней химическим карандашом вывели:
"Гв. к-н Гоменюк В. С.
1907-1944.
Пал смертью храбрых".
Я получил приказ занять позицию в километре западнее села, чтобы прикрыть танкоопасное направление вдоль дороги.
Место было неудобное, опасное: голое рыхлое поле, раскисшее после
многодневных дождей. Мы окапывались уже засветло, на виду у противника.
Пушки увязли в грязи, в ровиках набралось воды по щиколотку. Немецкие пулеметы не давали поднять голову.
Не успели мы еще толком осмотреться, получили по телефону приказ: отправить в штаб Матвеева. Я попытался было уговорить Макухина перенести вызов на вечер, но безуспешно. Макухин твердо приказал:
- Надо немедленно, в интересах дела. Только сейчас!
Делать было нечего, и я передал Воловику приказ отправить Матвеева
немедленно.
- Его подстрелят, как зайца. Что, у них горит?
- Ты что, не понимаешь? У них, я думаю, уже "Смерш" сидит. Нужны показания для протокола. Сюда же они не полезут для допроса свидетелей. Посылай!
Матвеев выбрался из ровика и пополз к дороге. За ним тянулся глубокий грязный след. Время от времени он останавливался, поправляя сползающий со спины автомат.
Метрах в восьмистах перед нами над плоским полем возвышался фольварк: большой кирпичный дом и пять каменных сараев. Оттуда били пулеметы. Самым опасным был пулемет, окопавшийся слева от дома. Он буквально вжимал нас в землю.
В какой-то момент пулеметы умолкли. Матвеев поднялся и, пригибаясь, побежал к дороге. Длинная очередь прошла совсем рядом, но он успел упасть и доползти до кювета.
Дальше Матвеев полз по кювету, в воде и жидкой грязи. Чтобы прикрыть его, мы обстреляли фольварк, однако особого ущерба немцам не причинили. . За каменными стенами они могли чувствовать себя в безопасности.
Матвеев, услышав нашу стрельбу, поднялся в полный рост и побежал к селу. Невидимый нам пулемет слева немедленно дал длинную очередь. Матвеев странно споткнулся, как бы о какое-то невидимое препятствие, упал, снова встал, прихрамывая, заковылял дальше и скрылся за бугром.
Позже я позвонил в штаб. Макухин сказал, что Матвеев у них. Он легко ранен в ногу, с ним побеседовали. Больше никого вызывать не будут, потому что вce ясно. Раненого же скоро отправят в санбат. Я сообщил об этом Воловику, и он облегченно вздохнул.
А о лежащем в моей полевой сумке чужом письме я не вспомнил...


далее: О Т Д Ы Х >>

Моисей Дорман. И было утро, и был вечер
   О Т Д Ы Х
   Я В Е Р Н У Л С Я, Е В А
   В Р Е М Я У Т Р А Т


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация